ГОРОДСКИЕ НОВОСТИ


«Искусство — для того, чтобы мы плакали и смеялись, а не вычленяли идею»

Больше десятка лет назад, к 200-летию А.С. Пушкина, один из самых интересных российских режиссеров — лауреат Государственной премии Геннадий Тростянецкий — поставил в театре «Свободное пространство» спектакль «Маленькие трагедии», ставший событием в театральной жизни страны. Спектакль участвовал на фестивалях в Пскове, Москве, Санкт-Петербурге, Екатеринбурге, Орле и вызвал большой интерес пушкинистов и театральных критиков. (Всего за годы сотрудничества санкт-петербургского режиссера и орловского театра на сцене «Свободного пространства» было поставлено пять спектаклей — все они со счастливой театральной судьбой. Последний спектакль «Белое на чёрном» недавно был удостоен главного приза на VI Всероссийском театральном фестивале, проходившем с 1 по 7 октября в Рязани). И вот Тростянецкий снова репетирует на сцене нашего молодежного театра, и снова — «Маленькие трагедии». В интервью, которое Геннадий Тростянецкий дал специально для «Орловской правды», не только шла речь о причинах возвращения к «Маленьким трагедиям», но сделана попытка осмыслить природу художественного творчества, уяснить особенности творческого кредо этого, без сомнения, выдающегося театрального режиссера современности.



«Искусство — для того,   чтобы мы плакали и смеялись, а не вычленяли идею» —Геннадий Рафаилович, вам самому нравился этот спектакль?
— Да, и поэтому я приехал его восстановить. Правда, он выйдет в новой редакции, но «Моцарта и Сальери» я хочу оставить прежним. Потому что, мне кажется, там был точно угадан стиль. Удивительно, но нет у нас в России такого понятия — Театр Пушкина. Вот есть Театр Островского, Чехова, Гоголя… А вот Театра Пушкина — нету. Не знают, что это такое. Видимо, коли считается, что «Пушкин — наше все», то подходят к нему с ключом традиционного психологического театра, театра жизнеподобия, что в принципе неверно. Для такой трактовки он закрыт. Ведь Пушкин черным по белому пишет: «Самая сущность драматического искусства именно исключает правдоподобие... Какое правдоподобие в зале, разделенном на две половины, из коих одна делает вид, что не замечает другую?». В той же большой статье он пишет: «И ещё — народ требует занимательности». Когда что-то ставишь, полезно следовать этому пушкинскому совету. И если эта задача решена, то, считаю, сделано немало. Во время работы над «Моцартом и Сальери», было ощущение полета, вдохновения. Стало ясно, что вот именно в таком ключе — площадного театра — нужно ставить все «Маленькие трагедии». Но спектакль уже был сделан, времени на переделку уже не было.
— Что привлекает вас в театре «Свободное пространство» — возможности труппы, особенности публики или режим благоприятст­вования со стороны руководства?
— Вы знаете, у меня давняя дружба с орловским театром, и когда приезжаешь сюда, отрываешься от столичной суеты, действительно, попадаешь в «Свободное пространство». Да и все три названные вами фактора здесь присутствуют со знаком «плюс». Первый мой орловский спектакль «Господин де Пурсоньяк» сыграл свою позитивную роль — и в Орле, и на всероссийских фестивалях. Потом — «Маленькие трагедии», затем «Любовью не шутят», «Ночь», «Белое на черном» — всего пять спектаклей. Моя ученица Ирина Субжицкая поставила в театре им. Тургенева «Жемчужное ожерелье», а другая ученица Наталья Черных поставила в ТЮЗе «Очень простую историю» — прекрасный спектакль, который идет уже семь лет.
— Говоря о свободе постановщика, вы говорите о свободе экспериментировать на сцене, использовать новые театральные формы?
— Я уверен, театр — одно из самых косных видов искусства, он очень тяжело меняется, по простой причине: самые прогрессирующие виды искусства — те, в которых путь от замысла к воплощению практически минимален, например, музыка или живопись. Между композитором и инструментом, художником и холстом нет ничего, кроме Господа Бога. А в театре — с тобой вместе над воплощением замысла трудится несколько десятков человек: каждый по-своему думает, это первое; а второе — театр является искусством в формах самой жизни. Самому актеру трудно отделить себя от себя самого, ведь он одновременно и автор образа, и материал, из которого этот образ создает. Вот почему он думает: все должно быть, как в жизни. Кроме того, в нашем деле гланое совсем не поиск идеи. Идею «Гамлета» любой грамотный, умный человек поймет, уловит, прочувствует. И найти идею — не есть профессия режиссера. Самое трудное — найти игру, художественную форму, актер­ское существование, чтобы возникла та единственно возможная правда спектакля.
— А я всегда полагала, что главное в театре — это идея…
— Это заблуждение, которое сидит в умах многих театральных критиков. Идея нужна, как без нее. Но в театре — какое ощущение жизни дает вам этот спектакль — вот что главное в театре! Он пропускает вас всего — со всеми порами вашей души, вашего тела, со всеми ощущениями — через абсолютно обжигающую жизнь! Вот в этом смысл театрального представления, в этом виртуозность, а вовсе не в головной идее.
— Но тогда вы отрицаете нравоучительность искусства?
— Напрочь отрицаю! «Нас мало избранных, — говорит Пушкин устами Моцарта, — счастливцев праздных, пренебрегающих презренной пользой, единого прекрасного жрецов». А признать нравоучительность искусства, это значит признать его примитивную пользу, как, например, пользу мыла или вешалки. Так примерно рассуждает у Пушкина Сальери о Моцарте: «Что пользы в нем?!». Зачем нам этот Мейерхольд? Ведь у нас есть МХАТ. А это — случайный формалист, давайте его уберем. И все. О чем вы говорите? Что, Пушкин нравоучением занимался в знаменитом «Я помню чудное мгновенье»?
— Пушкин был приверженцем чистого искусства…
— Что значит — «чистое искусство»?
— Искусство для искусства, а не для нравоучения, не для исправления людей.
— Пушкин? «Я лиру посвятил народу своему»! «Глаголом жги сердца людей»! Предназначение художника не есть некая польза, он не должен заниматься исправлением нравов. Художник не должен давать ответы на вопросы: вот это нрав хороший, а это — плохой. Он должен ставить точно вопрос перед человечеством. В этом его предназначение. Мы — это мысль А.П. Чехова — ценим «Евгения Онегина» и «Анну Каренину» не за то, что там даны ответы, а за то, что там внятно поставлены вопросы.
— Гоголь сжег второй том «Мертвых душ», когда понял, что морализатор убил в нем художника…
— Абсолютно точно! Конечно! Умер Пушкин, и Николай Васильевич Гоголь решил взять на себя функции российского духовника. Он учил жить. Ведь до смешного доходило: «у вас должно быть столько-то кучек денег — одна кучка про запас, а вторая кучка…»…
— То есть когда он (по совету славянофилов) задумался о том, что нужно не обличать пороки общества, а наставлять на путь истинный…
— Понимаете, как пути Господни неисповедимы, так и тайна души художника, его таланта… Это такая многомерная вещь… Не зря у Андрея Тарковского в «Андрее Рублеве» ни одного кадра нет, где Рублев стоит у стенки и пишет фрески. Потому что художник — это не техника живописи, которой можно овладеть, например, за неделю, художник — это что-то другое. Вот, скажем, особенность стиля Пушкина, его творчества, его письма… Он особым образом видит жизнь, он всегда каждое явление видит как явление противоречивое, как несущее в себе свое собственное отрицание. Он диалектик. Он от природы драматургичен. Как Лермонтов сказал: «Поэт — невольник чести», я думаю, это о том, что любой подлинный поэт в своем творчестве всегда искренен, он — от природы невольник искренности. Искренность, честность и есть честь художника, он — невольник честности, Чести.
Пушкин драматургичен — даже с точки зрения техники письма. И его драматургия чрезвычайно показывает его дарование. Смотрите, какие названия дает он маленьким трагедиям: «Пир — но — во время чумы», «Гость — но — каменный», «Рыцарь — но — скупой».
— Уже в названии заложен конфликт, парадокс…
— И любое стихотворение Пушкина — парадоксально (но я редко слышал, чтобы это выявляли на сцене!): «Я помню одно потрясающее мгновение чуда: передо мной явилась ты». Вы не замечали, что это парадокс? Чудо — и земная женщина. И парадокс — в любом стихе. Пушкин обожает играть понятиями, словами. Он выявляет, что слово имеет разную сущность. Сальери: «Я избран, чтоб его остановить». То есть — убить. Моцарт: «Нас мало избранных, счастливцев праздных…». Одно и то же слово применяется — в одном случае к убийце, в другом случае — к творцу. У Пушкина это постоянно. И вот когда это понимаешь, тогда начинает что-то получаться у актера. Вопрос в том, как привычное сделать непривычным. Ведь люди в театре заняты одним: они постоянно ищут формы, которые помогут им взорвать содержание! Питер Брук заметил: спросите у любого артиста любой страны в любой части света — что он хочет больше всего? Он ответит — хочу отразить жизнь во всей ее полноте. И будет неправ! Потому что каждый день на репетиции он занят тем, что ищет особую художественную форму.
— А вы разговариваете со своими артистами по поводу идеи спектакля или только предлагаете им «особые формы»?
— А вы как думаете?! Рита Рыжикова так сыграла Моцарта, что потрясла Москву и Питер. Знаменитый критик Станислав Рассадин написал блистательную статью об этом, которая начиналась словами: «Что это такое?! Почему это так?! Почему артистка Рыжикова, играя Моцарта, заставляет меня бесконечно плакать?!». Что ж вы думаете, я ей говорю — иди налево, она идет налево, и все получается? Режиссер — это демиург. Понятие творца к нему подходит как к никому другому. Вот Господь задумал создать землю, он ведь закладывал в это некий смысл, и одновременно он распределял — здесь суша, здесь вода, здесь будут летать, здесь — ходить, эти будут поедать этих…
— Так, значит, смысл, идея все-таки определяющая?!
— Идея — компонент произведения, но оно создано — это произведение, чтобы читатель-зритель взволновался. Он, читатель, должен быть взволнован, у него должны быть ком в горле, слезы… Наука занимается идеями, которые толкают вперед практическую жизнь. А в искусстве… Идея в искусстве всегда замешана на глубочайшей эмоции, если нет этой эмоции, страсти — это ноль. Искусство для того, чтобы мы плакали, страдали, смеялись до упаду, а не для того, чтобы мы идеи вычленяли. Вот у Бродского одно гениальное стихотворение заканчивается так:
Это — кошка, это — мышка,
Это — лагерь, это — вышка,
Это время тихой сапой
Убивает маму с папой.
Это всего лишь детская считалочка... Но ведь это нас и пронзает!


30.10.2010 08:54

Похожие новости

Сотрудникам Управления по налоговым преступлениям УВД по Орловской области удалось выявить факт уклонения от уплаты налогов в особо крупном размере.  
Когда по телевизору говорят о торговле людьми, в памяти сразу возникает образ рабов Древнего мира. Однако мало кто знает, что работорговля — явление, имеющее место и в наши дни. Как не стать живым товаром, рассказали орловские милиционеры.  
ОНИ РИСКУЮТ ЖИЗНЬЮ РАДИ НАС Константин Настепанин по праву может считаться одним из самых достойных сотрудников орловской вневедомственной охраны. Службе в этом подразделении он отдал десять лет.  
Юрий и Игорь Веселины, пожалуй, самые известные братья в ОВД по Троснянскому району. Службе в этом райотделе они отдали на двоих почти 40 лет.  
КТО СТАНЕТ НАРОДНЫМ МИЛИЦИОНЕРОМ? На этой неделе завершился первый этап областного конкурса «Народный милиционер». В течение месяца жители города и области выбирали самого достойного, по их мнению, сотрудника органов внутренних дел.