КУЛЬТУРА


Мой Бахтин

Уникальная личность — Бахтин. Кого ни спроси, никто ничего толком сказать не может. Спроси про Толстого, так сразу: «А, это который писал сложносочиненными (пишется слитно или раздельно?) предложениями! Про войну и мир. Только я про мир больше читала, а войну пролистывала…». Или про Пушкина: «Так романтично, так романтично! Его еще потом убили. Из пистолета!». А стоит произнести имя Бахтина, становится слышно, как в голове собеседника начинают ворочаться камни.



Мой Бахтин Хотя речь о классике, во первых, о современнике, во вторых, и о земляке, в третьих. Для тех, кто запомнил его мировое имя, сообщаю подробности: зовут его Михаил Михайлович, родился в 1895 году в Орле, в доме на ул. Садовой (ныне ул. Горького), из каменного флигеля которого сейчас отстроили особняк под офис с вывеской «музей-кофейня». И обозвали «Очарованный странник». Чтобы никто ничего не понял. Так, собственно, и случилось.
«… Прежде всего остался большой дом в Орле, в котором я родился. Дом вроде усадьбы, там все было, как в усадьбе (…) Я не знаю, цел ли он. Он был деревянный, знаете, как это, с антресолями. Дом большой, там было примерно около тридцати комнат, ну, кажется, с флигелями и с прочим. Дом находился в таком одном из самых дорогих, что ли, районов, угол Садовой и Георгиевской, а в следующем квартале (…) находилось место, где родился Тургенев, ну, примерно в двух шагах от нас. Тут родился он, но дома-то этого уже не было…»
Открываем энциклопедию: «БАХТИН Михаил Михайлович (1895–1975), русский философ, литературовед, теоретик искусства. Историко-теоретические труды, посвященные эпосу, роману, языку, становлению и смене художественных форм…; исследовал полифоническую форму романа («Проблемы поэтики Достоевского») и народную «смеховую» культуру средневековья («Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса»); сборник статей «Вопросы литературы и эстетики и др., исследование «К философии поступка»…». Но частокол терминов не должен нивелировать его значения: его труды на самом деле изучаются во всем мире, и чем дальше, тем больше. Есть уже и самостоятельный раздел мировой филологии — бахтиноведение, и бахтиноведы всех стран где-то регулярно соединяются, умно рассуждая о рассудочных построениях, впадая в библейскую серьезность, как в маразм.
Можно долго и неубедительно перечислять характерные признаки мирового гения с угла Садовой и Георгиевской, здесь же довольно будет сказать, что Умберто Эко, итальянский писатель, знакомый орловским жителям гораздо лучше, чем Бахтин, — по роману и одноименному фильму с Шоном Коннери «Имя розы» — изучал культуру XIV века по Бахтину. Однако мой Бахтин начался не с францисканского монаха «Имени розы», не с перечисления подтирок Гаргантюа, и даже не с орловского дворика на Тургеневской улице (тот самый дворик на углу бывших Садовой и Георгиевской), куда прямиком из роддома привезли и меня самого (соседний подъезд с бахтинским флигелем). Мой Бахтин начался с бразильского карнавала.
Году эдак в 89 м, увлекаясь латиносами, прослышал я, что замечательному колумбийскому писателю Габриэлю Г. Маркесу, по его собственному признанию, про его родной карнавал и вообще всю карнавальную культуру что-либо путное сумел сказать только некий русский филолог Бахтин. А про Бахтина кадетский корпус в Орле уже к тому времени вспомнили. Сопоставил. И так узнал про Михаила Михайловича.
«… из семьи дворянской и очень древней… по документам с XIV века… семья наша тогда уже была захудалой… Дело в том, что мой прапрадед был бригадир екатерининских времен — он генерал бригадный… который три тысячи душ своих пожертвовал специально на создание одного из первых в России кадетских корпусов… имени Бахтина Орловский кадетский корпус… он положил начало нашего разорения».
Не слишком толстую книгу «Франсуа Рабле и народная культура…» я изучал года три, не меньше. Я впитывал ее гомеопатическими дозами, абзацами, отдельными терминами, переходя к следующей дозе не раньше, чем прорастет предыдущая. «Правда смеха», «амбивалентность», «событие бытия»… Приятно, до слюнок, произносить: «Человек вкушает мир. Это не биологический животный акт, а событие социальное: поглощение завоеванного мира». А — образ беременной старухи? Сама модель мироздания: «Этот образ (гротескного тела — А. Ч.) состоит из провалов и выпуклостей, являющихся уже другим зачатым телом, это проходной двор вечно обновляющейся жизни, неисчерпаемый сосуд смерти и зачатия».
Может быть, что это — квинтэссенция средневекового мироощущения, краеугольный камень народного самосознания и всей площадной культуры. Может быть, что это — разомкнутый мир Франсуа Рабле и ключ к пониманию его гротеска. Может быть, что «корабль дураков» европейского карнавала и, если хотите, русской масленицы, плавает именно по этим площадям. Наверное, так и есть. Но для меня это все-таки Бахтин. Михаил Михайлович.
Мир, каким я его знал, развалился надвое. До Бахтина, и после. Или, лучше сказать, стал амбивалентным: двуединым, несовершенным, незавершенным, разомкнутым, а тем самым — живым. Жесткие схемы, на которых до сих пор зиждилась цивилизация, предстали как мертвые. И даже больше: понятия «культура» и «цивилизация» окончательно разошлись.
Что-то все же случилось тогда, в это хваленое Возрождение. Причем это было нечто противоположное истинному возрождению, ведь именно тогда народы стали превращаться в нации. Культура выродилась в цивилизацию. Была культура, стала… Бледно-розовая романтика. Откровенное глумление превратилось в гламур. Органы бессмертия стали верхом непристойности. Брань была битвой, а обернулась хамством. Любовь выродилась в секс, да еще безопасный (от детей! не бред ли?). «Игра верха и низа», когда «небо и земля сливаются в одно целое», закончилась.
Не Рабле, а именно кабинетный ученый, «сухарь» Бахтин в тридцатые-шестидесятые годы XX века вспомнил эти простые истины. После Бахтина места для всеобщего ханжества заметно поубавилось.
«Люди Средневековья понимали, что за смехом никогда не таится насилие, что смех не воздвигает костров, что лицемерие и обман никогда не смеются, а надевают серьезную маску, что смех не создает догматов и не может быть авторитарным… Поэтому стихийно не доверяли серьезности и верили праздничному смеху».
Это сказал Бахтин. Серьезный человек.


22.10.2013 15:18

Похожие новости

Держава Рериха — без границ «Да, он существует, этот прекрасный мир, эта держава Рериха, коей он единственный царь и повелитель. Не занесенный ни на какие карты, он действителен и существует не менее чем Орловская губерния или королевство Испанское». Эти строки писатель Леонид Андреев, наш знаменитый земляк, посвятил Николаю Константиновичу Рериху (1874—1947).  
Ступени мастерства В областном выставочном центре открылась выставка «Ступени мастерства», посвященная 25-летию основания Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова.  
Видения без антракта Октябрь порадовал нас гастрольными спектаклями в «Свободном пространстве».  
Таланты и поклонники Литература — высший дар Божий. Потому-то её и облепляют тьмы и тьмы сочинителей, желающих присосаться своими мушиными хоботками к сладостному слову Писатель.  
Колокольный звон эпох В Орловском краеведческом музее открылась персональная выставка белгородского фотохудожника Анатолия Лукьянова «Земля победителей». Выставка завершает цикл экспозиций, посвященных 70-летию освобождения Орла от фашистских захватчиков.